Во время чтения историй о кнопках обратите внимание на то, как «автоматически включаются» родители, реагирующие на поведение детей. По характеру переживаний наши автоматические реакции делятся на два типа. Взрыв эмоций может быть направлен наружу, и тогда мы открыто выражаем свой гнев, стремимся чрезмерно контролировать или опекать своих детей, манипулировать ими и обвинять в том, что они создают для нас проблемы и причиняют неудобства. Если взрыв направлен внутрь, то мы отказываемся от борьбы, отступаем, виним себя, отстраняемся, обижаемся и, побежденные, «забиваемся» в самый темный угол сознания.
Деспотичные родители обычно отвечают детям «нет», тем самым утверждая: «Я здесь главный!». Реакция более снисходительных на требования ребенка взрослых звучит чаще всего как машинальное «да», означающее: «Делай, как знаешь». Строгим родителям трудно сказать «да», им важно в отношениях с детьми сохранить свою власть и право контролировать их. Они боятся, что сказать «да» — означает передать ребенку власть и отказаться от роли главного. Возможно в свое время им пришлось во всем безоговорочно подчиняться власти одного из своих родителей, внушавшего им страх, и усвоить, что власть — удел взрослых. Или же его так контролировали, что желание командовать стало его вторым «я». Снисходительным родителям, с трудом произносящим «нет», гораздо сложнее устанавливать ограничения, следовать определенным правилам, проводить границы между собой и детьми и не думать о том, что произошло. Например, мать боится, что ребенок отвергнет ее, или кому-то покажется, что она не любит его и не заботится о нем. Возможно, она считает отказ выражением неприятия или упрека, потому что воспринимала таким образом ответы своих родителей. Или, она так редко получала отказ в детстве, что теперь сама не знает, как отказать.
Мы часто колеблемся и не сразу делаем выбор — все зависит от нашего настроения и обстоятельств. Подумайте, какая большая дистанция пролегает между двумя крайностями — деспотичностью и снисходительностью, и постарайтесь остановиться где-то посредине, найти равновесие. Воздействие на вашу кнопку мгновенно вызывает автоматическую реакцию: вы бросаетесь в ту или другую сторону. Вам будет полезно проследить за своей реакцией и выяснить, какая модель поведения является для вас основной.
Posts Tagged ‘страх’
Истории о кнопках. Автоматические реакции
Четверг, мая 20, 2010Кнопка одобрения
Среда, мая 5, 2010Нечасто можно встретить родителей, которые не считали бы своих детей собственной копией. Некоторые доходят в этом до крайности. От поведения в магазине до выбора колледжа родители, ищущие одобрения, постоянно следят за своими детьми и в то же время внимательно наблюдают за реакцией окружающих. Они все время испытывают напряжение из-за страха попасть в неловкое положение: вдруг ребенок поведет себя вразрез с их правилами, и весь мир увидит, что они не справились, значит занимались не своим делом. Так они реализуют собственные опасения.
Когда родители, ищущие одобрения, говорят своим детям: «Поздоровайся с мистером Джонсом», «Ты наденешь то, что я тебе скажу» или «Не позорь меня!», они заранее пытаются избежать чувства стыда. Таким образом они манипулируют своими детьми, формально заслуживая одобрение окружающих, как будто хотят услышать в свой адрес фразу: «Итак, в номинации "Я — лучший из всех родителей!" побеждает...».
Многие из них все еще прилагают максимум усилий, стремясь заслужить одобрение собственных родителей. Они считают это необходимым. Часто воображаемые чувства их родителей оказываются важнее, чем чувства их собственных детей. Они разрываются между этими двумя крайностями и вынуждены следовать старой модели поведения, часто за счет потребностей своих собственных детей. Если кнопка одобрения таких родителей срабатывает, то они испытывают чувство стыда и незащищенности. Ведь их основная цель — выглядеть прилично.
Дети таких родителей, как правило, считают себя ни к чему не способными, недостойными любви, испытывают чувство стыда и неполноценности. Нажимая на кнопку одобрения, они тем самым пытаются сказать: «Перестань слушать то, что говорят другие, и прислушайся к тому, что необходимо тебе и мне».
Не позорь меня при людях
Понедельник, апреля 12, 2010Лесли пришла ко мне в класс, чувствуя себя совершенно растерянной. Школьная учительница ее сына сказала, что ему необходимо пройти тестирование на гиперактивное поведение, развившееся вследствие дефицита внимания. Она не хотела, чтобы на Брайана навесили ярлык, с которым ему придется ходить до окончания школы. Мать была уверена, что справится с сыном, но не знала, как это сделать.
Брайан — самый младший из трех детей Лесли, и именно он сильнее всех действовал на ее кнопки.
— Он все делает мне назло, — возмущалась она. — Никак не может остановиться. Сил моих больше нет. Бог знает, как я доживу до его переходного возраста, не говоря уже о том, что будет дальше.
Страх Лесли перед тестированием пробудил в ней настойчивое желание понять, как вести себя с ним. После нескольких: занятий она рассказала нам свою историю.
Как-то раз, решив пойти по магазинам, Лесли пережила ужасные минуты, связанные именно с Брайаном. Она обещала детям, что они поедут прогуляться к озеру, но по дороге ей нужно сделать две остановки. Первый раз она ненадолго остановилась и зашла в универсам, а дети ждали ее в машине. Когда она вернулась, у Брайана был жалкий вид. Он жаловался, что ему жарко, и, хныча, спрашивал: «А ты мне ничего не принесла попить?» Его тон, хотя и был хорошо знаком Лесли, вывел ее из себя, и она с досадой и раздражением ответила: «Откуда мне было знать, что тебе жарко и хочется пить? Придется подождать, пока доедем до озера».
Второй раз они остановились у магазина «Маршалл», чтобы купить мальчикам носки. К большому неудовольствию Лесли, Брайан настойчиво требовал взять его с собой. Она ненавидела ходить с ним по магазинам. Лесли попыталась быстро найти носки и уйти, но Брайан повис на ней, громко крича, что хочет на озеро и умирает от жажды. Она молила Бога о том, чтобы их никто не заметил. И только она собралась приказать Брайану отпустить руку, как откуда-то появилась пожилая женщина и, показывая пальцем на Брайана, закричала: «Ты довел не только свою маму, но и всех в этом магазине!» Лесли с ужасом смотрела на нее, она была так шокирована, что не могла произнести ни слова. Женщина с осуждением покачала головой и исчезла за вешалками с женскими платьями.
Лесли чувствовала себя униженной. Эта женщина стала воплощением ее страха — мысли о том, что могут подумать о ней окружающие. Она взорвалась: «Вот видишь, как ты всем мешаешь своим поведением! Может быть, теперь ты будешь меня слушаться, когда я велю тебе остановиться!» — громко выкрикнула она, так, чтобы слышали все, кто их видел и ждал, что же она предпримет. Брайан продолжал проситься на озеро.
Столь сильное возмущение заглушило слабый внутренний голос, напоминавший Лесли, что Брайан — особенный ребенок, и его нельзя воспитывать так, как других. Вместо него раздался другой — более громкий и грубый, говоривший, что Лесли воспитала ребенка, недостойного хорошего отношения. Он подтвердил ее опасения, что Брайану действительно необходимо пройти тестирование. Женщина была совершенно права: она не в состоянии хорошо воспитать ребенка.
Дальнейшие размышления подвели Лесли к мысли, что все свидетели инцидента считают ее плохой матерью, воспитавшей ребенка, не поддающегося контролю, — отсюда возникла подобная реакция на поведение Брайана. Только много позднее она поняла, что бестактное замечание женщины было крайне неуместным. Лесли была готова отказаться защищать собственного ребенка и безоговорочно поверить суждению постороннего человека, по сути, предать сына.
Дети воспринимают слова по-иному
Четверг, февраля 25, 2010Я объяснила, что дети часто воспринимают слова, выражающие намерения взрослых, совершенно по-иному. Возможно, Синди кажется, что ее контролируют и при этом не принимают такой, как есть.
— Похоже, она отчаянно пытается сделать так, чтобы вы ее заметили. Ее поведение — единственный способ сказать: «Вы заставляете меня чувствовать себя лишней. Вы должны принимать меня такой, какая я есть». Руфь тихо заметила:
— Честно говоря, она говорит это вслух. Она то и дело кричит, что мы не понимаем ее и никогда не понимали. Вот, оказывается, в чем дело. Но мы старались дать ей все необходимое, делать то, что советовал ее психоаналитик, но она больше не хочет к нему ходить. Все равно ничего не помогло. И от того, что мы запрещаем ей гулять, тоже никакого толку.
— То, что, по-вашему, ей нужно, для нее может не иметь никакого значения. Проявляя заботу о собственных детях, мы нередко своими действиями отталкиваем их и разрушаем связь между нами, — пояснила я. — В данный момент самое важное для Синди — быть принятой. Она нашла друзей, которые могут это сделать, и чтобы удержать их, считает необходимым употреблять за компанию с ними наркотики. Конечно, наркотики ей ни к чему. Но для Синди важно быть принятой. Вы хотите, чтобы единственными близкими людьми для вашей дочери были ее друзья? Когда вы сможете дать ей то же самое, что и они, возможно Синди не будет так стремиться к ним. Но это займет какое-то время. Скорее всего, дочь доверяет вам не больше, чем вы ей.
— Но что нам делать сейчас? — спросил Мэтью более спокойно. — Мы позвонили всем ее друзьям и в полицию.
— Будем надеяться, что она придет домой сама. Дайте ей понять, что любите ее, что бы ни случилось. Признайте, что совершали ошибки. Попросите прощения за некоторые вещи, которые говорили ей. Ваши ошибки — это только ваша реакция из-за страха за нее. Скажите, что хотите доверять ей и ждете от нее доверия. Не пытайтесь ее ни в чем обвинить. Сейчас вам может помочь только установление контакта с дочерью. Любые запреты, попытки ограничить свободу или замечания еще сильнее оттолкнут ее от вас. Единственная возможность вернуть Синди — принять ее и все, что с ней связано. Можно начать с ее друзей.
— Я этого не сделаю! — взорвался Мэтью. — Что вы мне предлагаете? Сказать им, мол, нет ничего страшного в том, что вы роетесь в моих вещах, приходите в мой дом, глотаете здесь таблетки и спите с моей дочерью?
— Принять их не значит согласиться с тем, что они делают. Представьте себе людей, которые серьезно больны. Нельзя указывать умирающим, мол, вы неправильно это сделали и поэтому заболели.
_Ладно, — сдался Мэтью, — я попытаюсь. Я скажу, что в
следующий четверг, когда нас не будет дома, она может пригласить друзей, если будет вести себя как следует. Но если я узнаю, что они ввязались в какую-нибудь историю, с меня хватит. — Он опять начал кипятиться.
— Не могли бы вы сказать то же самое, но в позитивном варианте?
Дружба
Среда, февраля 17, 2010Мэтью заговорил, тщательно подбирая слова:
— Я знаю, что ты предпочитаешь приглашать друзей, когда нас нет дома. Можно сделать это в следующий четверг после уроков. Но пожалуйста, скажи им, что я не разрешаю принимать в своем доме наркотики.
— Вы сможете сделать это именно так? — спросила я. Мэтью ответил утвердительно и, ко всему прочему, согласился изменить свое представление: «Она мне лжет» на более мягкое: «Она защищает себя, пытаясь избежать наказания». Я предупредила его, что не стоит ожидать многого от Синди, потребуется время, чтобы всем научиться доверять друг другу.
Я согласилась — было за что сердиться на Синди и чего опасаться: она уже совершила несколько больших ошибок. Сбывались их худшие опасения. Все трое реагировали, не задумываясь, и помеха между ними становилась все больше. Я объяснила им, что в критической ситуации необходимо на какое-то время забыть о правилах. Единственное, что сейчас необходимо делать — это работать над установлением контакта. В случае удачи Синди сможет вернуться, сохранив свое достоинство. Только так они смогут влиять на нее.
У Мэтью сформировалось множество необоснованных установок: «Она наркоманка. Она лжет. Она никогда не слушалась меня». В такой ситуации они легко могут превратиться в преувеличенные страхи: «Она шлюха, и кончит тюрьмой, если вообще доживет». Он также сравнивает ее со своей племянницей, что еще больше усиливает их. Учитывая обстоятельства, такие опасения представляются вполне справедливыми. Но когда я предложила Мэтью заменить слова «ее друзья-наркоманы» на «ее друзья», а «она лжет» на «она защищает себя», изменился тон его разговора, и он сам стал более открытым.
Правила Мэтью и Руфи, одно из которых, возможно, звучит так: «У моих детей никогда не будет проблем с наркотиками и сексом», соответствуют тем представлениям, которые они сделали относительно Синди. В критической ситуации следует незамедлительно менять именно представления и восприятие. Зачастую, только такой подход приносит результат, новые идеи помогают формировать новые правила.
Синди все-таки вернулась в тот день домой, спокойно выслушала родителей и согласилась попытаться наладить с ними отношения. Нужно приложить еще массу усилий, чтобы изменить некоторые привычные модели поведения. Но если Мэтью и Руфь готовы пойти на это,— не возвращаться к прежним ожиданиям, сформулировать новые правила, сделав их более приемлемыми для Синди, — они помогут ей удержаться на поверхности, а себе — не потерять дочь, которую по-настоящему любят.
Я дам тебе все, что хотелось мне самой
Суббота, ноября 14, 2009Конни всегда казалось — все, что нужно от нее Максу, ее единственному сыну, — это чтобы она относилась к нему, как к ребенку, баловала и чаще обнимала его. В конце концов, именно этого ей самой недоставало в детстве.
Конни часто подвергалась словесным оскорблениям со стороны матери, а со стороны отца-алкоголика — не только словесным, но и сексуальным. Она не знала, каким может быть прикосновение по-настоящему любящих родителей. Но при этом она всегда могла рассчитывать на то, что мать накормит ее. Ежедневные завтрак, обед и горячий ужин в половине шестого вечера были тем единственным, что связывало ее с матерью, несмотря на то, что ей запрещали торчать на кухне. Отец постоянно критиковал ее внешность, заставляя регулярно взвешиваться и придерживаться строгой диеты. Таким образом отец контролировал и пресекал единственную и необходимую ей возможность общения с матерью. Неудивительно, что у Конни всегда были проблемы с весом.
Когда Конни забеременела, она начала читать книги о воспитании детей. Особенно ей понравилась одна из них, в которой говорилось об умении сопереживать ребенку. Такой подход позволял Конни компенсировать недостаток эмоциональной близости, в которой она очень нуждалась. Но она была не в состоянии установить разумные границы этого и отличать потребности Макса от своих.Конни стремилась восполнить то, чего ей недоставало, и при этом все свои ожидания связывала с сыном. Из-за того, что отец в свое время жестко и бесцеремонно контролировал ее, она не думала о какой-либо системе воспитания для сына. Ей было необходимо, чтобы он чувствовал постоянную заботу и внимание. Ему не придется пережить те мучения, через которые она вынуждена была пройти в детстве. Она все сделает для него сама.
Макс действительно чувствовал ее внимание и заботу. Врожденная чувствительность как нельзя лучше соответствовала желанию Конни нянчиться с ним. Результатом такого сочетания стала неспособность Макса самостоятельно справиться с болью или проблемой.
Как-то раз, когда Максу было семь лет, к ним домой прибежал его друг, с которым они часто играли: «Вам нужно пойти со мной, вас зовет Макс». Сердце Конни сжалось от страха, когда она подбежала к опушке леса и увидела лежавшего на земле сына. Она подошла к нему, а он, всхлипывая, сказал, что упал. Помогая ему подняться, она заметила, что с ним все в полном порядке. Она отряхнула его одежду, поцеловала, и он как ни в чем не бывало побежал играть. Тогда Конни поняла, что натворила, сама того не желая.
Сейчас, в семнадцать лет, Макс — ученик выпускного класса, у него много друзей. Однако он предпочитает не брать на себя никакой или практически никакой ответственности за свои действия, винит других в своих проблемах и крайне нетерпимо относится к тем, чей образ мыслей отличается от его собственного.
— Я знаю, что сама виновата в этом, — сказала Конни. — Я считала, что отвечаю за все, что с ним происходит, и даже за то, как он себя чувствует. Я не в состоянии установить хоть какие-то границы, опасаясь вызвать у него те ощущения, которые пережила по вине своего отца.
Конни никогда не требовала от Макса выполнять какую-либо работу по дому, хотя она — мать-одиночка, работающая полный рабочий день. Несмотря на то, что у него есть машина и свободное время после школы, Макс считает, что мать должна ходить по магазинам, покупать и готовить его любимую еду. Ее мучает невыносимое чувство вины, когда сын говорит: «Дома ничего нет. Я просто умираю от голода и жажды».
Однажды Конни пришла на занятие, думая о письменной работе по истории, которую не подготовил Макс. Она опасалась.
“Я должна защитить их”
Четверг, октября 22, 2009— Нельзя ли поговорить о страхах? — спросила Ханна во время одного из утренних занятий. — Я боюсь за детей, чем бы они ни занимались. Мне все время кажется, что они могут пораниться или умереть. Я чувствую огромную ответственность. Помню, когда в первый раз взяла на руки старшего ребенка, то сказала своей матери: «Теперь я за него отвечаю». Чувства переполняли меня. Но меня беспокоит, что Пол обращается с ними так, как будто ему безразлично, будут они жить или умрут.
— Нет, я учу их заботиться о себе, — возразил ее муж. — Я рассказываю им о том, что безопасно, а что нет. Им ведь тоже нужно знать, как можно весело провести время». По мнению Ханны, Пол считает, что она мешает им развиваться, подобно тому как поступала с ним его мать, поэтому назло ей совершенно не заботится о безопасности детей.
Ханна боится отпустить их погулять в лесу недалеко от дома или покататься в кузове пикапа по подъездной дорожке. Она считает, что прокатиться на тракторе с отцом или оставить открытыми окна на втором этаже значит подвергнуть детей опасности. Если детали от конструктора «Лего» не убираются на место, ей кажется, что Уитни «проглотит их и задохнется». Она раздувает собственные страхи, воображая самое худшее, несмотря на то, что сама в детстве долго гуляла по лесу вдалеке от дома.
— Это было моим любимым занятием, и я ни разу не заблудилась. Мне повезло. Но ведь это могло случиться, а мама понятия не имела, где я, — осуждающе сказала Ханна. Я спросила ее, что именно, по ее мнению, могло бы произойти и она ответила:— Если я не буду оберегать их, произойдет что-нибудь ужасное. На днях они проехали на велосипедах до самого конца нашей аллеи, что достаточно далеко. Когда вернулись, рассказали мне, что разговаривали с каким-то мужчиной, который там живет. Я была в ужасе. Я и понятия не имела, что они куда-то уехали. Их могли похитить!
— Вы именно этого испугались больше всего, — спросил один из родителей, — что их похитят?
— Нет, того, что меня не было рядом с ними, и я не могла бы их защитить.
Когда Ханне было два года, а ее брату — шесть лет, их бросил отец. Позже она выяснила, что он попал в тюрьму. Примерно через три года у детей появился отчим, который предпочитал воспитывать их с позиции силы. Тому, брату Ханны, приходилось хуже всего. Боясь, что с ней поступят так же, она стала «хорошей девочкой», но и на ее долю доставались оскорбления и побои — Том вымещал зло на Ханне.
Когда девочке было двенадцать лет, они с братом подрались за обеденным столом и отчим, резко отодвинув стул и швырнув салфетку на пол, сказал: «Все, с меня хватит. Я не могу больше так жить» и ушел. Ханна решила, что виновата во всем она — в том, что заставила его уйти, в том, какой потерей это оказалось для матери. Чувство вины было настолько сильно, что ей пришлось подумать, как жить с этим дальше.
— Я представляла себе, что он уехал, чтобы купить ферму, где был большой красивый белый дом, животные и много земли. Я ждала, что он вернется и заберет нас с собой, и мы будем там счастливы, — говорила она с мечтательным выражением на лице.
Через три недели отчим вернулся. Он не купил дом, но Ханна старалась вести себя как можно лучше, уверенная, что тем самым заставит его остаться. Но вскоре после этого он уехал и больше не возвращался.
— Я думала, что на самом деле я во всем виновата, — сказала она. — Я откладывала все деньги, которые зарабатывала, присматривая за детьми, и покупала маме роскошные подарки. Я делала всю работу по дому, даже если меня не просили. Я старалась за секунду предугадать все желания мамы. Прошло много лет, и я узнала, что у отчима был роман с секретаршей, — Ханна рассмеялась, стараясь скрыть иронию и смущение.
“Твои оценки- это мои оценки”
Среда, октября 14, 2009Карл — отчаявшийся отец Томми, озлобленного, раздражительного н практически утратившего связь с родителями подростка. Описывая Томми, он говорит, что это «в общем, неплохой ребенок», который отказывается отвечать за свои поступки, ленится и не в состоянии найти себе занятие. Карлу свойственны сильнейшие страхи, типичные для родителей подростков: «Он никогда не сможет найти работу. Он станет наркоманом. Он попадет в неприятную историю и кончит тюрьмой». Эти опасения помогают Карлу спрятаться от чувства собственной неполноценности, о которой каждым своим поступком напоминает Томми.
В первые несколько недель занятий Карл молчал и только потом рассказал о плохой успеваемости Томми. Он ожидал от сына лучших отметок, так как всегда знал, что Томми способный ребенок. В младших классах средней школы он учился хорошо. В старших классах Карлу пришлось смириться с четверками и тройками, которые затем превратились в сплошные тройки с перспективой неаттестации по некоторым предметам. Карл стыдил Томми, злился и постоянно делал сыну замечания:
«Ты сделал хоть что-то из домашнего задания? Не пора ли тебе приняться за работу?»
«Как тебе удалось так плохо написать эту контрольную?»
«Ты не пойдешь гулять, пока не сделаешь домашнее задание».
«Как ты вообще надеешься найти работу при таких оценках?»
«Мой сын никогда не бросит школу». «Как ты можешь быть таким ленивым?» «Ты впустую тратишь способности, которые у тебя еще остались».
— Я потерял всякую надежду, — признался Карл, — и не понимаю, что происходит с Томми. Его поведение для меня — как пощечина.
Томми перестал говорить правду о своих оценках и домашних заданиях. Карл сначала пытался обещать ему различные поблажки, если тот будет хорошо учиться, но это не помогло. Тогда он запретил Томми ходить на тренировки по бейсболу, а потом и вообще выходить куда-либо с друзьями. Карл и его жена Шерон все чаще ссорились из-за того, что он наказывает сына. Шерон считала, что Карл должен оставить его в покое. Но чем сильнее она пыталась помешать ему, тем больше он вмешивался в дела Томми. Карл был убежден, что будущее сына зависит от него, а значит, ему следует действовать быстро и решительно.
— Если я отступлюсь, Томми совсем пропадет. Он не сможет ничего добиться самостоятельно. Я должен быть настойчивым, разве я не прав?
Как-то на занятии Карл рассказал о том, что случилось в прошлую субботу. Томми проснулся очень поздно, и Карл, медленно закипая от злости, ждал, пока он приступит к выполнению своих обязанностей. Только мольбы Шерон «позволить ему хоть раз поспать» помешали ему вытащить мальчика из кровати. Для успокоения Шерон Карл даже собрал мусор — он рассчитывал, что эту работу они сделают вместе с Томми. Примерно в половине двенадцатого Томми нетвердыми шагами спустился по лестнице и столкнулся с отцом. Карл немедленно начал читать ему нотации.
— Должен признаться, что нет такого слова, которым бы я не обозвал его, — сказал Карл. — После этого Томми повернулся ко мне, сказал: «Да пошел ты!» и отправился к себе в комнату, по пути давая выход своему гневу. Он начал выкрикивать непристойности, ударил кулаком по стене в коридоре и пробил в ней большую дыру. Затем схватил свой рюкзак, проскочил мимо меня и, спустившись по лестнице, выбежал из дома через кухонную дверь, крикнув: «Ну и ладно, раз ты меня ненавидишь, я не стану тебе больше надоедать. Все, я ухожу!»
Страх — основная причина
Суббота, октября 3, 2009Мы придумываем всевозможные отговорки, защищаясь от перемен, только потому, что боимся. Страх— очень важное для нас чувство. Часто он защищает нас. Но часто он мешает нам меняться, не дает прислушаться к голосу сердца, к себе. Он также мешает нам услышать собственных детей. Поэтому нам следует признаться себе в том, что мы боимся, а потом забыть о страхе — не отрицать его или пренебречь им, а просто отодвинуть в сторону. Необходимо мужество, чтобы освободиться от прежних установок. Мы должны воспитывать детей сегодня, а не реагировать на то, что было вчера.
Сопротивление переменам и стремление держаться за прошлое свойственны человеку. Нам нравится стабильность, она дает нам чувство безопасности. Но изменения — также необходимая часть жизни человека. Главное, чтобы они были постепенными. Предупредим сразу — вам не нужно становиться другим человеком. Чего вы лишаетесь? Возможности накричать, несправедливо и зло обвинить кого-то? Чувства вины? Выяснения отношений и методов установления дисциплины, которые все равно не действуют? Если посмотреть на все с этой точки зрения, не покажется ли нам абсурдным продолжать в том же духе?
Задумывались ли вы о…
Суббота, октября 3, 2009— Я больше не могу это терпеть, — сказал однажды Билл во время занятий. — Вилла ведет себя совершенно неприемлемо. Ни один здравомыслящий человек не позволит ей безнаказанно делать то, что она вытворяет. Ее поведение нужно изменить, и я уже все перепробовал.
Билл — одинокий отец, воспитывающий трех дочерей. Вилле шестнадцать, и она самая старшая. «Она думает, раз ей уже шестнадцать, то она все знает. Я запрещаю ей выходить из дома, но она уходит тайком. Она отпрашивается в гости к подружке, и я отпускаю ее, но потом выясняется, что она солгала и была на вечеринке. Она отвратительно относится к сестрам, а сказать, что она груба со мной, значит ничего не сказать». Многие родители так долго находятся в конфликте с собственными детьми, что уже невозможно понять, какие именно поступки воздействуют на кнопки взрослых. Все они сливаются в одну большую и взрывоопасную проблему.
На мой вопрос, какой была Вилла в раннем детстве, он ответил:
— Она напоминала противопехотную мину. Никогда не знал, чего от нее ожидать. Она могла быть сущим ангелом, но уже в следующую секунду без всякого повода ударить свою сестру. Мы просто не знали, как с ней поступить, а с тех пор, как я воспитываю их один, она все чаще делает по-своему. Сейчас она вышла из-под контроля и думает, что может делать все, что захочется. Я боюсь, что это закончится либо беременностью, либо тюрьмой.
Я предположила, что Биллу пора разобраться в себе и несколько раз откровенно поговорить с дочерью.
— Но как мне это сделать, если она даже не желает разговаривать со мной вежливо? — спросил он.
— Можете ли вы рассказать ей какую-нибудь историю о себе, когда вы были подростком — о своем конфликте с родителями и о том, насколько несправедливым казалось вам наказание?
— А как же! — рассмеялся Билл. — Но я не уверен, что ей следует рассказывать о том, что я тогда вытворял. Я боюсь, что она сделает то же самое.
— В том-то и дело, — сказала я, — вы боитесь, что, рассказав ей о своих поступках, разрешите и ей делать то же самое. Ваши страхи мешают вам установить с ней контакт. Я уверена, что вы считаете своим долгом оберегать ее от неприятностей. — Он кивнул. — И вы настаиваете, чтобы она слушалась вас, помогая исполнить его. — Он снова кивнул. — Проблема в том, что установленные вами правила не позволяют вам наладить контакт с Виллой единственным способом, который вам сейчас доступен. А если вам не удастся наладить контакт, вы не сможете влиять на нее. Сейчас уже поздно устанавливать новые правила и ожидать, что она станет им следовать, но еще возможно наладить с ней хорошие отношения. Готовы ли вы немного рассказать о том, каким вы были, доказывая, что понимаете ее?
— Не думаю, — ответил Билл, глядя на меня как на существо с другой планеты, — я все же не ее приятель, она — моя дочь и обязана уважать меня. — Я совершенно согласна с вами. Ну и как же вы хотите добиться ее уважения?
— Ну, я полагал, что вы расскажете мне о том, каким образом лучше наказать ее. Она должна усвоить, что ей не позволено так вести себя. Если она поймет, что я настроен серьезно, она станет меня уважать.
— Уважать или слушаться?
— А в чем разница?
— Разница огромная. Вы слушались своих родителей? — спросила я.
Билл сказал, что его отец добивался от детей послушания, наказывая их ремнем.
— Мы знали, кто главный, и я со временем понял, что мне можно, а что нельзя. Ей еще повезло, что я ее не бью. Иногда я думаю, что мне следует сделать именно это.
— Вместе с послушанием приходит и страх, а отношения, построенные на этом, нельзя назвать хорошими, — продолжила я. — Нам может показаться, что ради блага детей стоит принести в жертву хорошие отношения с ними, но, в конце концов, без таких отношений мы не сможем передать им свои ценности и влиять на них.
Билл честно признался, что не испытывал уважения к своему отцу и не общался с ним. Мы также выяснили, что Билл терпеть не может свою работу, но не уходит из-за того, что она стабильна; он никогда не был доволен своей жизнью и, кроме того, прошел через два трудных развода.
Я сказала Биллу, что если бы он рассказал это Вилле, она слушала бы его с восхищением. Он мог бы признаться ей в своих опасениях насчет ее будущего, лишенного каких-либо перспектив