— Когда родился первый ребенок, я была уверена, что буду идеальной матерью, а он — идеальным ребенком. Я как следует подготовилась, несколько лет этого ждала и отдавала себе отчет в том, что делаю. Именно эта уверенность помешала мне проявить достаточную гибкость.
Как-то раз мы с Кейси возвращались домой, в район Нью-Йорка, Верхний Уэст-Сайд, на одном из городских автобусов. Когда мы вошли, он был практически пуст, и Кейси обрадовался, что ему досталось отдельное место. Считая предупреждение «правильным воспитательным приемом», я объяснила ему, что как только все сиденья окажутся заняты, ему придется пересесть ко мне на руки. Он кивнул, но сам в этот момент думал только о том, какой он взрослый, и вытягивал шею, стараясь выглянуть из окна.
Как и следовало ожидать, через несколько остановок автобус стал заполняться людьми. Я сказала Кейси: «Тебе пора пересесть ко мне на руки».
«Нет!» — ответил он. Он стоял на коленях, глядя в окно. Мой идеальный ребенок отказывался выполнять идеально отданные указания. Я позволила ему сделать то, что он хотел. Я вовремя предупредила его. Чего я не учла, так это эгоцентризма двухлетнего ребенка, чье внимание было сосредоточено только на том, что было нужно ему, то есть на его программе.
«Не "нет", а "да"», — сказала я и наклонилась, чтобы поднять его. Он хрипло взвизгнул, лягнул меня, соскользнул с моих колен и спрятался под сиденьем. Несмотря на унижение, я постаралась взять ситуацию в свои руки. Когда его рев услышал весь автобус, многие пассажиры обернулись и посмотрели на меня, а некоторые стали разглядывать в упор. Мое нежелание уступить натолкнулось на решимость Кейси.
Никто не сел на место рядом со мной; более того, вскоре сиденья впереди и позади меня остались пустыми, несмотря на то, что люди толпились в проходе. Я попыталась схватить Кейси за руки и вытащить из-под сиденья, но он вцепился в какую-то перекладину с силой, достойной полузащитника футбольной команды, и завопил еще громче. В конце концов я сдалась и притворилась, что не замечаю его. Я старалась смотреть вперед, делая вид, что не обращаю внимания на злые взгляды пассажиров.
Я понимала, пассажиры ожидали, что я возьму ребенка и выйду из автобуса. Но до нашей остановки было далеко, а я не стала тратить лишний жетон и пересаживаться в другой автобус только из-за того, что мой ребенок меня не слушается. Я не могла позволить ему указывать мне, он должен запомнить, кто из нас главный.
Когда мы наконец добрались до своей остановки, я с трудом вытащила Кейси из-под сиденья и понесла к задней двери автобуса. Он все еще плакал. Автобус остановился, водитель открыл двери, и пассажиры сопроводили наш выход аплодисментами. Я чувствовала себя униженной. Схватив Кейси, я донесла его до тротуара, поставила на землю, протащила через переход, прислонила к стене ближайшего здания и закричала: «Никогда не смей так поступать со мной!» Потом схватила его за руку и тянула за собой до самого дома, справедливо полагая, что мой гнев и мои поступки вполне оправданы. Он плакал, но уже по другой причине.
Archive for января, 2010
“Не смей так поступать со мной”
Среда, января 27, 2010Причины гнева
Вторник, января 19, 2010Мне казалось очевидным, что именно поведение Кейси было причиной моего гнева и негодования пассажиров, а также моего унижения и аплодисментов в наш адрес «Его поведение необъяснимо. Я все сделала правильно. Почему он не мог поступить так же? Испорченный и невоспитанный ребенок» — именно эти представления вызвали взрыв эмоций, и я потеряла контроль над собой. Я оказалась в ловушке благодаря собственному правилу: «Я знаю, как сделать все правильно». Я боялась, что, позволив ему остаться на отдельном сиденье, я дала бы ему понять, что мои слова — не более чем пустой звук, и позволила бы ему контролировать себя. Мне казалось, что только один из нас должен остаться победителем. Я не оставила себе выбора.
Если бы я уступила, для многих эта поездка в автобусе была бы более приятной. Если бы я приняла во внимание его программу и поняла, что мой двухлетний сын, разозлившись, не может взять себя в руки ради того, чтобы доставить мне удовольствие, я бы не стала заложницей своей собственной программы и своих правил.
Позже я поняла: если бы мы вышли из автобуса, сменив тем самым обстановку, и я открыто посочувствовала бы ему по поводу того, что ему не удалось посидеть на отдельном сиденье, скорее всего, он бы быстро успокоился. Если бы я не приняла его поступок так близко к сердцу («Никогда не смей так поступать со мной!»), я смогла бы сохранить спокойствие и объяснить ему, что на это место мог бы сесть кто-то из взрослых. Необязательно было жертвовать своими правилами ради его программы. Но если бы я приняла во внимание и свою, и его программу, он бы понял, что я услышала его (даже несмотря на то, что ему всего два года), и могла бы решить эту проблему. Я признала бы, что гораздо лучше сидеть на отдельном сиденье, постаралась бы привлечь его чем-нибудь, например, предложить постоять у меня на коленях, чтобы видеть все из окна, и спросить его, не готов ли он уже пересесть. Но мое желание контролировать его и перспектива потратить еще один жетон не оставили мне выбора. Старая установка сформировала мое правило и не позволила вести себя по-другому, когда в этом была необходимость.
Когда мне было семь лет, я спрятала сигареты отца. Он много курил, а мне это не нравилось. Отец всегда хранил целый блок на книжном шкафу в гостиной и каждый день, собираясь после обеда на работу, брал оттуда новую пачку. Я понимала, что сигареты ему нужны, знала, каким он бывает, когда приходит в ярость, видела не один раз, как он, воспитывая моего старшего брата, жестко и сурово заставлял его подчиняться. Я не смела ему перечить.
Остается только догадываться, как я волновалась, пряча блок сигарет в кухонной кладовке, под коврики для табуретов, лежавшие в одном из ящиков. Я не сомневалась, что после этого он бросит курить. Когда он заметил пропажу сигарет, то очень рассердился. Должно быть, у меня был виноватый вид, потому что он потребовал, чтобы я вернула их. Я решила, что будет легче признаться, чем притворяться. Он не накричал на меня и не ударил, когда я достала их из ящика, но я никогда не забуду его неодобрительный взгляд. Он схватил блок, свирепо посмотрел на меня и крикнул: «Никогда не смей так поступать со мной!»
Мой поступок никак не повлиял на отца. Мое отвращение к тому, что он курит, казалось ему не более чем капризом маленькой девочки. Его решимость делать то, что важно для него, и нежелание прислушаться ко мне, возможно, заставляли меня впоследствии стараться постоянно контролировать своего ребенка.
Я поняла: если при разрешении конфликта не учитывается программа ребенка, нарушается равновесие власти, и ребенок начинает бороться за то, чтобы снова завоевать ее. Это означает, что Кейси не требовал для себя таких же прав, как у меня, и мне необязательно было уступать ему и сажать на отдельное сиденье. Но если бы я повела себя как взрослый человек: вышла бы из автобуса вместо того, чтобы продолжать напрасную борьбу, опустившись до уровня двухлетнего ребенка, — я учла бы его программу и обеспечила выход из положения, который устраивал бы нас обоих. Да, даже двухлетний ребенок может пойти вам навстречу в подобной ситуации, если почувствует уважительное к себе отношение.
Кнопка признательности
Понедельник, января 11, 2010Кнопка признательности подвергается воздействию, когда родители, не испытавшие в детстве благодарного к себе отношения, делают все возможное для своих детей, но не получают от них ожидаемой признательности. Они просят об этом детей, а потом начинают нагружать их собственными старыми проблемами, добиваясь признания своих заслуг, которого им так не хватало в детстве.
Известное высказывание: «Мне приходилось босиком ходить в школу за десять миль от дома!» — могло бы послужить хорошим примером, демонстрирующим воздействие на эту кнопку. «Ты должен понимать, как тебе повезло!», — говорят они, но потребность в благодарности не позволяет взрослым понять, что дети не обязаны давать им то, чего им самим не хватало много лет назад.
Родители, требующие благодарности, обычно стремятся с лихвой восполнить пробел в своем прошлом и отдать детям все то, что не получили сами. Часто детям это совершенно не нужно, они не просят ни о чем подобном, но оказывается, от них ожидают благодарности. Учитывается только программа родителей: они ожидают, что дети поймут, насколько им повезло. Но детям не с чем сравнивать свой опыт, им кажется, что их в чем-то несправедливо обвиняют.
Когда срабатывает кнопка признательности, родители чувствуют обиду, в том числе и за то, что их усилия воспринимают как должное. Дети родителей, требующих благодарности, в свою очередь чувствуют, что их не понимают, и испытывают замешательство. Им ясно: от них хотят того, чего они не могут дать, ведь несправедливо требовать от них благодарности за то, чего они и так ожидали. Воздействуя на кнопку признательности, ребенок хочет сказать: «Это было вчера. Сегодня все по-другому. Дай мне жить своей жизнью, а не проживать твою».
Я дам тебе то, чего у меня не было
Понедельник, января 4, 2010Когда Хлоя появилась на свет, Грете хотелось лишь одного — обеспечить свою дочь всем: лучшей комнатой, красивой одеждой. Дать ей возможность стать одной из тех девочек, у которых есть все, что обеспечивает успех в школе — их признают, ими восхищаются, стремятся им подражать. Этого всегда не хватало самой Грете.
Пока Хлоя росла, Грета хорошо понимала, насколько опасно пытаться реализовать собственные желания и мечты через собственного ребенка. Или, по крайней мере, ей так казалось. Вскоре выяснилось, что у Хлои свой взгляд на жизнь, и ко многому она относится по-другому. Грета смирилась с этим. Хлоя была физически крепче, немного похожа на мальчишку, с более сильным характером и более упряма, чем та милая и хрупкая девочка, образ который создала для себя мать. Грета примирилась и с этим.
Хлое не отказывали ни в чем: игрушечная кухня, о которой всегда мечтала Грета, трехколесный велосипед, руль которого украшала Минни Маус, электрифицированный домик для кукол и все аксессуары к нему. Лучшие игрушки были предметом неустанных забот Греты, и ни одна из них не терялась. Когда Хлоя начинала играть, все они были у нее под рукой. У каждого рождественского праздника обязательно была своя тема, например, «костюмированное Рождество». Тогда Грета развесила великолепные праздничные костюмы, прикрепив их зелеными прищепками к натянутой через всю комнату красной веревке. Когда рождественским утром Хлоя вошла в комнату, и ее лицо озарила улыбка, Грета ликовала. Ей казалось, что она стала именно такой матерью, которой всегда мечтала быть.Грета и ее младший брат обычно получали на Рождество новые носки, пижамы и пару игрушек из дешевого магазина. Не то чтобы их родители не могли позволить себе другого. Мать Греты, Лилиан, была очень одаренной пианисткой и автором пользовавшихся спросом детских самоучителей игры на фортепиано. По выражению Греты, она была настоящей «светской дамой», но ни ее деньги, ни успех не помогли ей стать великодушной. Когда мать приглашала своих учеников в кафе-мороженое, Грету предупреждали: она должна сказать, что не хочет мороженого. С пяти лет она подолгу оставалась одна. Когда ей исполнилось семь, пришлось также присматривать за младшим братом. А когда ей исполнилось тринадцать, ее отец покончил с собой.
Осеннюю и зимнюю одежду Грете покупали осенью, и они с мамой ходили в дешевый магазин. Лилиан покупала пять отрезов разных тканей, причем Грете не позволялось их выбирать, а затем они ехали к портнихе, которая шила девочке костюмы-двойки и блузки к ним. «Ну, вот, — говорила мать Греты, — теперь у тебя есть повседневная одежда на весь год, поскольку костюмы-двойки очень удобны, никто и не заметит, что ты из них выросла».
Когда мать довозила Грету до школы, она должна была говорить: «Большое спасибо». Если она забывала об этом, Лилиан сигналила и выжидающе смотрела на дочь. «Считалось, что я должна быть благодарной за каждую малость и безгранично любить маму, — возмущалась Грета. — Я замечательно справлялась со своей задачей».
Теперь все свои надежды Грета связывала с хрупкой и ничего не подозревающей Хлоей. Единственная проблема заключалась в том, что та мать, о которой в детстве мечтала Грета, была не нужна Хлое. Девочка общалась с детьми из семей со средним достатком, которым ее богатства казались средством пустить пыль в глаза. Хлоя стеснялась этого и так же, как Грета, мечтала выйти из-под опеки матери. А Лилиан по-прежнему стремилась контролировать дочь, критикуя Хлою: «Она — невоспитанный и избалованный ребенок. Девочка груба и эгоистична. Тебе просто необходимо лупить ее как следует», — эти слова Лилиан повторяла всякий раз, когда Хлоя обращалась с ней без подобающей любви и уважения.
Было время, когда Г)эета сосредоточилась на том, чтобы стать хорошей матерью. Но вскоре она призналась:— Злость стала закипать во мне, как лава внутри вулкана, когда я поняла, что Хлоя не ценит ничего сделанного мною для нее. У нее было все то, чего у меня никогда не было. Она не понимает, насколько трудно было бы ей, если бы ее жизнь складывалась по-другому.
Когда Хлое понадобилось подготовить творческое задание по рисованию, Грета отвела ее в магазин и, узнав, что у них закончились наборы карандашей в двадцать четыре цвета, сделала все, чтобы получить его, разве что не вызвала менеджера.
«Но мама, учительница сказала, что понадобится только набор из шести цветов», — возразила Хлоя, смущенная этой необъяснимой вспышкой гнева.
«А разве не лучше купить набор из двадцати четырех цветов, а потом иметь возможность выбрать из них то, что нужно?» Грета сказала это, как маленькая девочка, которая всегда хотела получить такие карандаши и мечтала, чтобы ее мама настаивала на покупке именно такой коробки. Но Хлое не нужна была самая большая коробка.